Повесть Виктора Голявкина «Мой добрый папа» складывается из обрывочных, быстро сменяющих друг друга детских впечатлений: вот произошло то, вот — это, а теперь уже всё забыто и происходит что-то новое. «Каждый день у меня куча новостей. Что мне вспоминать старое? Когда кругом одни новости!» Мальчик-рассказчик воспроизводит этакую жизненную круговерть: сумбур и жару южного портового города, поток семейных происшествий и чаяний, пёстрое мельтешение соседей и знакомых. Весь ритм и уют повести в этом увлечённом и чуть снисходительном описании суетливого и зачастую бестолкового водоворота взрослой жизни. События бренчат, звучат и вертятся, как тот гремящий военный марш, что папа мальчика обещал однажды написать.
Именно ради этого папы заводит автор повествовательную круговерть — чтобы рассказать об одном обаятельном и, как это обычно называют в быту, «не умеющем жить» человеке. Он не копит барахло, не покупает люстру и шкаф, но тазами приносит мороженое и ящиками — мандарины. У него нет штанов без заплат, чтобы пойти дирижировать, но есть недописанная симфония. У него исключительная биография, но она в общем-то не выделяет его среди остальных. Только то, как видит его и рассказывает о нём герой повести, выхватывает «доброго папу» из общего коловращения жизни.
Когда папа уходит на войну, круговерть становится тревожнее, сосредоточенней, но продолжает звучать: соседскими разговорами, сигнальной сиреной, криками мамы на базаре — «Бетховен! Бах! Моцарт!», — когда она продаёт то единственное, что есть ценного в доме, — ноты. Лишь в самом конце книги наступает тишина. Виктор Голявкин говорит ещё одно, ради чего (кроме собственно доброго папы) он записывал эту историю: «Мне казалось, война — это что-то такое, где палят пушки, и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат “ура” и побеждают.
<…>
Но мой папа убит».
На звуке и тишине построены и рисунки, сделанные для «самокатовского» издания этой известной повести художницей Марией Волохонской. Не вписанные в прямоугольные рамки страницы, они появляются среди её молчаливой белизны небольшими неочерченными сценками — внезапными, как возглас или нота. Художником точно уловлен звучный и динамичный строй повести: в иллюстрациях всё как будто немного дребезжит и движется. Они дрожат тонкими условными штрихами, разбегаются быстрыми мазками кисти. Разве что фигуры людей получаются иногда странно топорными, некрасивыми, но, может быть, как раз оттого, что не всегда поспевают пропорциями за общим лёгким ритмом.